Великие композиторы
Великие пианисты
Великие вокалисты

История Музыки  детям
Сказки, рассказы о музыке
Стихи о музыке
Музыкальная азбука
Статьи - педагогам, родителям

Качаем Музыку, ноты, видео.
Детские песни МР3
Песни к праздникам
Песни из мультфильмов

О великих с юмором
О музыке с юмором
Музыкальные шутки

 
 

Главная

К урокам музыки

Гимнастика на занятиях
Занятия на фортепиано
Планирование ежедневных занятий
Секреты эффективных занятий
Изучаем  гаммы
Музыка на других уроках
Интересные уроки

Видео

Видео уроки музыки
Видео-рассказы для уроков
К теме о войне
   Видео рассказ к 9мая

   Рассказы о войне
   Песни о войне
   Тексты песен о войне
   Стихи о войне
Музыка в мультфильмах
О музыке с юмором

Играем на  уроках

Все темы раздела
  Сказки, игры к урокам
  Игры, шарады, ребусы
  Интересные факты

Все для занятий

Репетиторы предлагают
Выбираем  пианино
Купить-Продать

Полезное

Новости сайта

17.01.13  
О детях - великих музыкантах. Рубинштейн и Шопен
30.12.12  
О детях - великих музыкантах.
17.07.12 Страницы о Страдивари  Путешествием в Кремону
28.06.12 Эта книга нравится всем! Дневник  юного музыканта

Статистика

Нас посетили:
 

Петр Ильич Чайковский  продолжение

Великие композиторы

1-2-3-4-5-6-7-8

Но страстей у него было немало. И на одном из первых мест был теперь театр. Иногда ему приходилось разрываться: два приглашения, «Жизель» с Феррарис, Лагруа в «Норме», премьера во французском театре... Он не знал, что предпочесть, что выбрать. Феррарис, как, впрочем, и Лагруа, перед которой он трепетал, была некрасива. Друзья потешались над ним. Но он так серьезно рассуждал о «твердости носка» и «элевации», что сразу было видно знатока по этой части. Иногда, впрочем, он принимался дома или в гостях, у многочисленных родственников и друзей, так ловко подражать и этой элевации, и твердости носка, и бельканто своих любимцев, и монологам Михайловского театра, что публика решала, что его подлинное дело в этой жизни — смешить ее всеми способами, и благодарно хохотала до упаду. А когда он, усталый от представления, говорил кому-нибудь тихомолком, что «Сомнамбула», кажется, не стоит двух тактов Моцарта или Глинки, слушатель смотрел с удивлением и недоверием ему в лицо.

За ужином Илья Петрович долго смотрел на сына. Он несколько раз пытался сказать ему свои настоящие о нем мысли. Сначала он гнал их от себя: министерство юстиции, разве это плохая дорога? И разве мало молодежи сейчас, — когда месяца не прошло с объявления манифеста, и кругом говорят о судебной реформе, — разве мало преуспело на этом поприще? Взять хотя бы того же Платона Вакара... Да нет, что говорить! Но есть у Петруши другая дорога.

И вот Илья Петрович, ничего никому не говоря, ни даже брату, ходившему «под француза», с которым принято советоваться во всех делах, едет к Кюндингеру, тому самому петрушиному учителю, которому пришлось отказать когда-то и о котором все говорят, как о человеке понимающем. Он решил спросить его: есть ли у сына настоящий музыкальный талант?

И Кюндингер любезно отвечает ему: нет. У Петра Ильича Чайковского музыкального таланта нет. Есть способности, он, право, недурно играет. Но дальше что? Нет, для музыкальной карьеры он не годится. Да и поздно начинать: ему скоро двадцать один год.

Илье Петровичу времени нет заниматься семейством. Но за ужином (не продохнуть в квартире от запаха жареной рыбы и постного масла!) он успевает еще раз подумать о Петре и сказать: а по-моему, Петруша, ты бы мог как-нибудь сочетать службу с музыкальными занятиями. По-моему, Петруша, у тебя настоящий музыкальный талант, и не поздно, нет, не поздно сделаться тебе артистом. На что сын смеется: только я немножко пообвык в департаменте, а вы хотите, чтобы я пустился в изучение генерал-баса? Стар я для этого. Вон Моцарт в двадцать лет...

А в воскресенье об этом рассказывают дядюшке Петру Петровичу. Тот, стуча костылем, с дрожью в голосе кричит:

— Это зачем? Юриспруденцию менять на трубу?! Для него в слове «артист» соединялись: цыган, безбожник, юродивый.

В сентябре месяце жизнь показалась Петру очень важной, но и очень трудной, когда он очутился в музыкальных классах, открытых в ту осень в Петербурге.

Это был пролог к консерватории, которую готовился создать Антон Рубинштейн, при всеобщих насмешках и протестах. Но Рубинштейн не спрашивал согласия на свои поступки ни у печати, ни у общественности. Музыкальные классы были открыты, у каждого из профессоров было уже по 2—3 ученика; и появились даже ученицы.

Уроки начинались в восемь часов утра. В это время часто бывало еще темно. Осень стояла холодная и сырая. Чайковский одевался при свечах, глотал чай с булкой и бежал от Технологического на угол Мойки и Демидова переулка. Там топили не каждый день, и когда топили, то дым ел глаза, и от угара болела голова. Профессор Заремба, читавший «музыкальное сочинение», усыпительно твердил, что минорный тон есть грех прародительский, а мажорный — греха искупление. От этих уроков приходилось бежать в департамент, где, при каждом новом назначении и повышении, Чайковского упорно обходили. Наступал вечер, и он теперь, объевшись балами и итальянской оперой, сидел дома, занимался с братьями, играл с отцом в карты или вывозил всех троих в русский театр.

Профессор Заремба не приближал его к музыке, это он и сам видел, но он теперь, отчасти ощупью, шел к ней сам, еще не зная твердо, что он в ней любит, кроме Моцарта (но это было еще детское): и постепенно начиная понимать, что именно он в ней не любит, что именно научается разлюблять. Прежде чем окончательно решиться на музыку, он начинал ненавидеть все, что не она: свет и службу. «Рано или поздно променяю службу на музыку, — писал он сестре в Киев, променяв на музыку уже свет, который оба они так любили. — Не подумай, что я воображаю сделаться великим артистом: я просто хочу только делать то, к чему меня влечет призвание. Буду ли я знаменитый композитор или бедный учитель, но совесть моя будет покойна, и я не буду иметь тяжкого права роптать на судьбу и людей».

Сомнения в себе его терзали, но первые попытки творчества давали какую-то прочность надеждам. «Службу я, конечно, не брошу до тех пор, пока не буду окончательно уверен в том, что я артист, а не чиновник...» Но чему можно было научиться у Зарембы, никогда не слыхавшего Шумана, считавшего Бетховена — новым, а Мендельсона — модным? В Европе гремели Лист и Берлиоз,

Вагнер в конце сезона появился в Петербурге. И, Боже мой, с каким волнением отправился Чайковский на его первый концерт!

Вагнер долго сам не знал, будет он или не будет дирижировать: у него был насморк (с насморком он и в Москву выехал). В зале не было ни одного свободного места; публика была богатая, нарядная, знавшая уже заранее, что Вагнер дирижирует спиной к публике и в перчатках. Нет, только он один мог позволить себе это! До чего это было неожиданно, смело и умно! Чайковский в антракте ходил слушать, что говорят о нем в зале. Его оглушила, ослепила эта музыка, он ужасался ей и не понимал ее. Многие говорили, что она гениальна.

Он долго стоял в дверях возле нескольких человек, остановившихся кружком. Они говорили с жаром. Тот, что выглядел всех старше, накручивал на палец длинную свою бороду и гудел басом; молодой инженерный офицер пытался вставить словцо в то гудение, но не мог. Совсем еще юноша, розовый и нежный, слушал двух споривших — военного и штатского, — вцепившихся друг в друга; тут же стоял чуть-чуть грузный, красивый человек восточного типа.

Один уверял, что он едва не заснул, такая была «тощища»; слова «бездарность», «дребедень», «хлам» так и сыпались вокруг; особенно возмущали всех тарелки, громыхнувшие, по их мнению, где-то «совсем зря». Щеголеватого военного нельзя было унять,до того он разгорячился; большеглазый, с окладистой бородкой держал его за руки.

Чайковский отошел к креслам, где две молоденькие девушки без смущения вытирали платком слезы восторга и волнения. Он еще раз оглянулся. Ему страстно хотелось послушать еще, хотелось самому сказать что-то... Он и сам не знал, что бы он сказал.

Он позавидовал этому одушевлению, дружеским прозвищам, долетавшим до его ушей. Любители? Музыканты?.. Толпа чужих и знакомых людей отделила их от него...

Гордостью Санкт-Петербургской государственной Консерватории является историческое здание, построенное специально для нее

Санкт-Петербургская консерватория, открытая в 1862 году, на первых порах мало чем отличалась от Музыкальных классов, из которых она вышла. Открыта она была торжественно: молебном, пышным приемом вел. кн. Елены Павловны со свитой, и Антон Григорьевич Рубинштейн, вместе с десятком профессоров и преподавателей (немцами, итальянцами и поляками), впрягся в это дело. Только ко второму году существования консерватория стала несколько походить на европейское учебное заведение.

1-2-3-4-5-6-7-8

Видео "Путешествие в Воткинск"

 

 

Ваши вопросы, комментарии.

Если Вы хотите поделиться со всеми своими музыкальными файлами,
отправьте нам сообщение  к которому добавьте  свой файл.

Все поля обязательны для заполнения.

Отзывы можно оставить в нашей гостевой книге
Есть вопросы и предложения? - пишите на
форуме

Главная

Беседы с музыкальными инструментами

Музыкальные инструменты
Беседуем с Арфой
Знакомимся с клавесином
Рассказ фортепиано
Скрипка дает интервью
Беседа с Баяном
Рассказ Балалайки
Валторна вспоминает
Беседуем с Гобоем

Помощь

Как скачать файл

Полезное

 

Сокращения на сайте

  задания детям
  читаем вместе
 это стоит выучить

Полезное

 

Сайт был полезен? Порекомендуйте его другим 


©
Музыка детям.
Сайт, посвящен музыке для детей. Изучаем музыкальную грамоту.
Читаем музыкальные рассказы для детей. Слушаем музыку, детские песни.
Музыкальные уроки. Музыкальное образование детям и родителям. Рассказы о музыке и музыкантах. Великие композиторы. Музыкальные инструменты, музыкальные обучающие игры и ноты детям.
Любое копирование материалов сайта разрешается только с  активной ссылкой на сайт.

Дата изменения: 27.03.2013